Свидетельство и конкурсы
Свидетельство о публикации бесплатно

Бесплатные конкурсы для педагогов на сайте kladraz.ru

Рассказы Скребицкого для детей 3 класса

Рассказы Скребицкого для младших школьников

Георгий Скребицкий. Краткая биография

Скребицкий Георгий Алексеевич (1903 - 1964) родился 20 июля 1903 года в Москве в семье врача. Его детские годы прошли в небольшом городке Чернь Тульской губернии, и детские впечатления о природе этих мест навсегда остались в памяти будущего писателя. Окончив в 1921 году школу, Скребицкий едет учиться в Москву, где в 1925 году заканчивает литературное отделение в Институте слова. Затем Георгий Алексеевич поступает в лесотехнический институт, по окончании которого (1930) работает во Всесоюзном институте пушного звероводства. Однако главным делом его жизни становится литературное творчество. В 1939 году по сценарию Скребицкого был снят научно-популярный фильм «Остров белых птиц», материалом для которого послужила научная экспедиция на птичьи гнездовья Белого моря. Вскоре публикуется первый рассказ писателя «Ушан». «Это, - сказал Георгий Алексеевич впоследствии, - как бы щелочка, через которую я заглянул в страну прошлого, страну моего детства». Первые сборники Скребицкого «Простофиля и хитрецы» (1944), «Рассказы охотника» (1948) сделали его одним из лучших детских писателей-натуралистов. Единомышленником и соавтором Георгия Скребицкого в конце 1940-х годов стала известная писательница-анималист Вера Чаплина. В совместном творчестве они писали для самых маленьких читателей короткие познавательные рассказы о природе. Их простое точное слово, особый строй фразы дают малышам образное и в то же время верное представление о жизни любимых зверушек. В соавторстве Скребицкий и Чаплина создали сценарии к мультфильмам «Лесные путешественники» (1951) и «В лесной чаще» (1954). Результатом их совместной поездки в Западную Белоруссию стала книга очерков «В Беловежской Пуще» (1949). В 1950-х годах Скребицкий создает новые сборники рассказов: «В лесу и на речке» (1952), «Наши заповедники» (1957). Итогом творчества писателя стали две автобиографические повести «От первых проталин до первой грозы» (1964) и «У птенцов подрастают крылья» (1966), но текст последней повести остался незавершенным - после смерти Георгия Алексеевича Скребицкого к печати его готовила Вера Чаплина.

День рождения

Как-то поздно вечером, набегавшись за день по двору, я сидел вместе с папой и мамой за столом. Мы ужинали.

- Ты знаешь, какой завтра день? - спросила мама.

- Знаю: воскресенье, - ответил я.

- Верно. А кроме того, завтра - день твоего рождения. Тебе исполнится восемь лет.

- Ого, да он уж совсем большой вырос! - будто удивившись этому, заметил папа. - Восемь лет... Это ведь не шутка. Осенью в школу пойдет. Что бы ему подарить к такому дню? - обратился он к маме. - Игрушку, пожалуй, не годится...

- Да я уж и сама не знаю, - улыбаясь, ответила мама. - Нужно что-нибудь придумать.

Я сидел как на иголках, слушая этот разговор. Конечно, папа с мамой только нарочно говорили, что не знают, что бы такое мне подарить. Подарок уж, верно, давно был приготовлен. Но какой подарок? Я знал, что, сколько ни проси, ни папа, ни мама до завтра ни за что не скажут.

Приходилось ждать.

После ужина я сейчас же пошел спать, чтобы поскорее наступило завтра. Но заснуть оказалось совсем не так просто. В голову все лезли мысли о подарке, и я невольно прислушивался к тому, о чем говорили в соседней комнате папа с мамой. Может, они, думая, что я уже заснул, скажут что-нибудь о подарке. Но они говорили совсем о другом. Так я, ничего не услышав, наконец заснул.

Наутро, как только я проснулся, сейчас же вскочил с постели и хотел бежать за подарком. Но бежать никуда не пришлось: возле моей постели стояли у стены две новенькие складные удочки и тут же на гвоздике висело выкрашенное в зеленую краску ведерочко для рыбы, с крышкой, совсем такое же, как у папы, только поменьше.

От радости я даже захлопал в ладоши, подпрыгнул на постели и начал поскорей одеваться.

В это время дверь отворилась, и в комнату вошли папа с мамой - веселые, улыбающиеся.

- Ну, поздравляем тебя! Хорош подарок? Доволен? - спрашивает папа. - Это уж настоящие удочки, не то что твои палки с нитками. На такие и щуку вытащить можно.

- Очень, очень доволен! - радовался я. - Только где же я на них буду щук ловить? У нас в речке их нет, а с собой на ловлю ты меня не берешь - говоришь, что мал еще.

- Да ведь это я тебя раньше не брал, - ответил папа, - когда тебе только семь лет было. А теперь тебе уже восемь. Ты, по-моему, даже за одну эту ночь сильно подрос. Вон какой огромный.

- Сегодня мы все вместе рыбу ловить поедем, - весело сказала мама. - Умывайся скорей, пей чай - и поедем. Погода чудесная!

Я поскорее позавтракал, захватил свои удочки, ведерко и выбежал во двор. У крыльца уже стояла запряженная лошадь.

Вскоре вышли и папа с мамой. Уложили в тележку удочки, чайник, котелок и мешок с провизией.

Мы все уселись и тронулись в путь.

Когда выехали за село, папа дал мне вожжи и сказал:

- Правь, ты ведь теперь уж не маленький, а я пока покурю.

Я с радостью взял в руки вожжи. Но править лошадью, собственно, и не нужно было. Дорога никуда не сворачивала, а шла ровная, прямая, среди ржаных полей.

Рожь уже выколосилась, и по ней плыли легкие тени от облаков.

Наша лошадь весело бежала по гладкой дороге. То и дело впереди с дороги взлетали жаворонки и, отлетев немного, снова садились на землю.

Мы проехали березовый лесок и выехали прямо к речке.

На самом берегу ее находилась водяная мельница. В этом месте речка была запружена плотиной и разливалась в широкий пруд.

Мы оставили лошадь во дворе на мельнице, взяли из повозки удочки, ведерки для рыбы и пошли удить.

Ниже плотины находился глубокий мельничный омут.

Мы спустились к омуту и уселись на берегу, в прогалине между зелеными ивовыми кустами.

Справа от нас возвышалась плотина, которая сдерживала всю массу воды. Вода прорывалась в щели плотины, била оттуда сильными фонтанами и с шумом падала вниз, прямо в омут.

А на другом берегу омута стояла старая водяная мельница. Это был небольшой деревянный домик. Одна его стена подходила к самой воде, и к ней были приделаны два огромных, тоже деревянных. колеса с широкими лопастями, как у парохода. Нижние их края погружались в воду.

Стена и толстые, как деревья, столбы, поддерживавшие колеса, - все было покрыто зелеными водорослями. Они свисали вниз, к самой воде, как длинные бороды.

Вдруг огромные колеса дрогнули и заворочались. Сначала медленно, потом быстрее, быстрее, и с них с шумом и плеском начали стекать целые потоки воды.

Вода под колесами запенилась, словно закипела, и побежала через омут и дальше, по речке вниз, бурлящим, кипучим потоком.

Я все это видел первый раз в жизни и не мог оторвать глаз от чудесного зрелища.

От мощных поворотов колес вздрагивала вся мельница, и мне казалось, что вот-вот она тронется с места и поплывет по реке, как пароход.

- Хорошо, что мельница начала работать, - сказал папа, - вода из-под колес пошла: в это время и рыба веселее ходит и на удочку лучше берет. Надевай червяка, начинай ловить.

Мы размотали удочки и закинули.

Возле нашего берега в заливчике вода, загороженная кустами ивняка, стояла спокойная.

Я сидел рядом с папой и внимательно смотрел на поплавки. А они тихо лежали на поверхности воды. Какие-то комарики, мошки весело толпились в воздухе над поплавками, постоянно присаживаясь на них и вновь взлетая.

Но вот поплавок моей удочки будто ожил. Он слегка шевельнулся, пуская вокруг себя по воде круги; шевельнулся еще и еще раз, потом стал медленно погружаться в воду.

- Клюет! Тащи! - взволнованно шепнул папа.

Я потащил. Ух как тяжело! Удилище согнулось в дугу, а леска, натянувшись как струна, так и резала воду.

- Не торопись, а то оборвет! - волновался папа. - Дай я помогу - упустишь, крупная попалась.

Но я вцепился обеими руками в удилище и не отдавал его.

Сильная рыба, туго натянув леску, бросалась то в одну, то в другую сторону. Я никак не мог подтащить ее к берегу. Наконец рыба показалась из глубины.

Я изо всех сил рванул удилище - раздался легкий треск, и в руках у меня остался обломанный конец. Другой конец вместе с поплавком и леской быстро понесся по воде прочь от берега.

- Ушла, ушла! - завопил я и, забыв все на свете, бросился за убегающим концом прямо в воду.

Папа едва успел схватить меня сзади за курточку:

- Утонешь! Глубина здесь!

Но я ничего не видел, кроме желтого бамбукового кончика удочки, который, разрезая воду, уходил все дальше и дальше.

- Ушла, совсем ушла, - с отчаянием повторял я.

На мои вопли прибежала испуганная мама. Она тут же невдалеке собирала хворост для костра.

- Что, что случилось? - еще издали спрашивала она.

- Не плачь, - успокаивал меня папа, - может, мы ее еще и поймаем.

Но я не верил. Слезы так и текли из глаз, и мне казалось, что в целом мире нет человека несчастнее меня.

Наконец я немного успокоился.

Папа стоял на берегу и пристально вглядывался в противоположный конец омута.

- К кустам потащила. Только бы поближе к берегу подошла, - говорил он.

Я понял, что не все еще потеряно. И робкая надежда шевельнулась в душе.

Я тоже нашел глазами тоненькую белую палочку, которая едва виднелась на воде ближе к другому берегу. Она все удалялась.

- К кустам, к кустам идет! - радостно повторял папа. - Не горюй, Юра, мы ее еще подцепим!

Мама тоже следила за удочкой.

- Ах, только бы к берегу подошла!

Наконец рыба подтащила удочку к кустам.

Тут мы все трое - папа, мама и я - со всех ног бросились через плотину на другой конец омута.

Вот и кусты. На воде возле них слегка покачивается сломанный конец удочки. И поплавок тоже спокойно покачивается на воде.

Может, удочка уже пустая? Может, рыба уже сорвалась?

Папа крадучись подошел к берегу, вошел по колено в воду и протянул руку к удилищу... и вдруг оно подпрыгнуло, как живое, и бросилось прочь. Папа за ним - бултых прямо в воду. Весь мокрый выскочил на берег.

О радость, о счастье! В руках у него была обломанная удочка. Она сгибалась в дугу, и леска опять, как тугая струна, так и резала воду. Напуганная рыба тянула вглубь и никак не шла к берегу.

Но папа и не пытался пересилить ее. Он то отпускал леску, то вновь слегка подтягивал.

Папа старался утомить рыбу. А мы с мамой затаив дыхание следили за этой борьбой.

Наконец утомленная рыба показалась на поверхности и даже немного повернулась на бок, блестя серебряной чешуей.

Тогда папа осторожно передал мне обломок удилища:

- Тащи, только потихоньку, не торопись.

Я схватил в руки удочку и, забыв все на свете, изо всех сил потащил на берег.

- Тише, тише, оборвет! - закричал папа.

Рыба бросилась в глубину. Я потянул к себе.

У берега в густой траве что-то сильно зашлепало, завозилось.

Папа и мама кинулись туда. И тут я вновь почувствовал в руках какую-то легкость. «Оборвалась, ушла!»

Но в тот же миг папа выкинул далеко на берег сверкающую чешуей рыбу.

Она тяжело шлепнулась в траву и забилась, запрыгала в ней.

Мы подбежали к добыче. Подминая зеленые стебли, в траве лежал крупный голавль. Я схватил его обеими руками и начал с восторгом разглядывать. Спина у него была темно-зеленая, почти черная, бока серебряные, а голова большая, широкая. Потому, наверное, эту рыбу и назвали голавль.

- Ну, поздравляю тебя: теперь ты - настоящий рыболов! - радостно говорила мама.

- Да, да, рыболов! - добродушно смеялся папа. - Опять чуть не упустил. Он уж с крючка сорвался, я его еле успел в траве схватить.

- А что же ты от него хочешь, ведь это его первая настоящая добыча, - защищала меня мама. - И все-таки он ее сам вытащил.

- Конечно, конечно, - согласился папа. - Идемте скорее к удочкам, - может, там без нас еще что попалось.

Тут мы с мамой взглянули на папу да так и ахнули. Он был мокрый и весь в грязи. Хорошо еще, что погода стояла жаркая.

Папа отжал немного одежду и весело махнул рукой:

- Ничего, до вечера все высохнет!

Мы вернулись к нашим удочкам. Действительно, на одной из них у папы сидел большой окунь.

Папа дал мне из своих еще одну удочку, вместо моей сломанной, и мы продолжали ловить. Но я уже не столько ловил, сколько все бегал к соседним кустам, под которыми в густой траве, прикрытый от солнца лопухами, лежал мой голавль. И каким же он мне казался огромным и красивым!

Мама тоже то и дело подходила к голавлю, трогала его рукой, качала головой и улыбалась. Наверное, она радовалась моей удаче не меньше меня.

И папа все поглядывал на меня и говорил:

- Что, брат, доволен, а?

Весь этот день я чувствовал себя самым счастливым человеком.

Я поймал еще двух ершей. А папа наловил много разной рыбы и даже поймал щуку. Вообще день вышел на славу.

Мама развела на берегу костер, приготовила обед и чай.

Потом мы опять ловили рыбу. Мама тоже ловила с нами и вытащила окуня.

Наконец, когда уже начало темнеть, папа с мамой собрались ехать домой. А мне ужасно не хотелось уезжать. Кажется, так все лето и просидел бы здесь, у реки, под старыми ветлами, глядя на поплавок. Но делать было нечего.

Уложили в тележку удочки, рыбу и все пожитки, запрягли лошадь и поехали домой.

Вечер был прохладный, ясный. На западе уже догорала заря. В полях громко кричали перепела, словно выговаривали: «Спать пора, спать пора!»

Слушая их, я и вправду немножко задремал. А перед глазами все рябила вода и поплавки на ней...

Вдруг мама тронула меня за плечо:

- Смотри, Юра, смотри скорей!

Я очнулся. Мы проезжали через березовый лесок. В воздухе пахло свежей березовой горечью. Я поглядел в глубь леса, куда указывала мама.

«Что это? Будто крохотный голубой огонек светится в темной ночной траве... А вон, немного подальше, еще и еще. Или это в каплях росы отражаются звезды? Нет, не может быть...»

- Видишь, светлячки, - сказал папа. - Хочешь - набери их в коробочку, а дома выпустим в сад. Пусть у нас живут.

Папа остановил лошадь, и мы с мамой принялись собирать этих светящихся жучков, которых в народе так хорошо прозвали «Ивановы червячки».

Мы с мамой долго ходили по густой влажной траве, отыскивая крошечные живые звездочки. А над головой сплетались темные ветви деревьев, и в их просветах тоже, как светлячки, сверкали далекие голубые звезды.

И, может быть, именно в этот счастливый день - день моего рождения - я вдруг всем сердцем почувствовал, как хороша наша родная природа, лучше которой нет на всем свете.

Заботливая мамаша

Как-то раз пастухи поймали лисенка и принесли его нам. Мы посадили зверька в пустой амбар.

Лисенок был еще маленький, весь серый, мордочка темная, а хвост на конце беленький. Зверек забился в дальний угол амбара и испуганно озирался по сторонам. От страха он даже не кусался, когда мы его гладили, а только прижимал уши и весь дрожал.

Мама налила ему в мисочку молока и поставила тут же рядом. Но напуганный зверек молоко пить не стал.

Тогда папа сказал, что лисенка надо оставить в покое, - пусть оглядится, освоится на новом месте.

Мне очень не хотелось уходить, но папа запер дверь, и мы ушли домой. Был уже вечер, скоро все легли спать.

Ночью я проснулся. Слышу, где-то совсем рядом тявкает и скулит щенок. Откуда же, думаю, он взялся? Выглянул в окно. На дворе уже светало. Из окна был виден амбар, где находился лисенок. Оказывается, это он так по-щенячьи скулил.

Прямо за амбаром начинался лес.

Вдруг я увидел, что из кустов выскочила лисица, остановилась, прислушалась и крадучись подбежала к амбару. Сразу тявканье в нем прекратилось, и вместо него послышался радостный визг.

Я потихоньку разбудил маму и папу, и мы все вместе стали глядеть в окно.

Лисица бегала вокруг амбара, пробовала подрыть землю под ним. Но там был крепкий фундамент, и лиса ничего не могла сделать. Вскоре она убежала в кусты, а лисенок опять начал громко и жалобно скулить.

Я хотел караулить лисицу всю ночь, но папа сказал, что она больше не придет, и велел ложиться спать.

Проснулся я поздно и, одевшись, прежде всего поспешил навестить лисенка. Что такое?.. На пороге возле самой двери лежал мертвый зайчонок.

Я скорее побежал к папе и привел его с собой.

- Вот так штука! - сказал папа, увидя зайчонка. - Это, значит, мать-лиса еще раз приходила к лисенку и принесла ему еду. Попасть внутрь она не смогла, так и оставила снаружи. Ну и заботливая мамаша!

Весь день я вертелся около амбара, заглядывал в щелки и два раза ходил с мамой кормить лисенка. А вечером я никак не мог заснуть, все вскакивал с постели и смотрел в окно - не пришла ли лисица.

Наконец мама рассердилась и завесила окно занавеской.

Зато утром я поднялся чуть свет и сразу побежал к амбару. На этот раз на пороге лежал уже не зайчонок, а задушенная соседская курица. Видно, лиса ночью опять приходила проведать лисенка. Добычу в лесу ей поймать для него не удалось, вот она и залезла к соседям в курятник, задушила курицу и принесла своему детенышу.

За курицу папе пришлось заплатить, к тому же здорово досталось от соседей.

- Убирайте лисенка куда хотите, - кричали они, - а то с ним лиса всю птицу у нас переведет!

Делать было нечего, пришлось папе посадить лисенка в мешок и отнести назад в лес, к лисьим норам.

С тех пор лиса в деревню больше не приходила.

Джек

Мы с братом Сережей ложились спать. Вдруг дверь растворилась и вошел папа, а следом за ним - большая красивая собака, белая с темно-коричневыми пятнами на боках. Морда у нее тоже была коричневая; огромные уши свисали вниз.

- Папа, откуда? Это наша будет? Как ее звать? - закричали мы, вскакивая с постелей и бросаясь к собаке.

Пес, немного смущенный такой бурной встречей, все же дружелюбно завилял хвостом и позволил себя погладить. Он даже обнюхал мою руку и лизнул ее мягким розовым языком.

- Вот и мы завели собаку, - сказал папа. - А теперь марш по кроватям! А то придет мама, увидит, что вы в одних рубашках бегаете, и задаст нам.

Мы залезли обратно в кровати, а папа уселся на стул.

- Джек, сядь, сядь здесь, - сказал он собаке, указывая на пол.

Джек сел рядом с папой и подал ему лапу.

- Здравствуй, - сказал папа, потряс лапу и снял ее с колен, но Джек сейчас же подал ее опять.

Так он «здоровался», наверно, раз десять подряд. Папа делал вид, что сердится, - снимал лапу, Джек подавал снова, а мы смеялись.

- Довольно, - сказал наконец папа. - Ложись.

Джек послушно улегся у его ног и только искоса поглядывал на папу и слегка постукивал по полу хвостом.

Шерсть у Джека была короткая, блестящая, гладкая, а из-под нее проступали сильные мускулы. Папа сказал, что это - охотничья собака, легавая. С легавыми собаками можно охотиться только за дичью - за разными птицами, а на зайцев или лисиц нельзя.

- Вот придет август, наступит время охоты, мы и пойдем с ним уток стрелять. Ну, пора спать, а то уже поздно.

Папа окликнул пса и вышел с ним из комнаты.

На следующее утро мы встали рано, напились поскорее чаю и отправились гулять с Джеком.

Он весело бегал по высокой, густой траве, между кустами, вилял хвостом, ласкался к нам и вообще чувствовал себя на новом месте как дома.

Набегавшись вдоволь, мы решили идти играть в «охотников».

Джек тоже последовал за нами. Мы сделали из обруча от бочки два лука, выстругали стрелы и пошли на «охоту».

Посреди сада из травы виднелся небольшой пенек. Издали он был очень похож на зайца. По бокам у него торчали два сучка, будто уши.

Первым стрельнул в него Сережа. Стрела ударилась о пенек, отскочила и упала в траву. В тот же миг Джек бросился к стреле, схватил ее в зубы и, виляя хвостом, принес и подал нам. Мы были этим очень довольны. Пустили стрелу опять, и Джек снова принес ее.

С тех пор пес каждый день принимал участие в нашей стрельбе и подавал нам стрелы.

Очень скоро мы узнали, что Джек подает не только стрелы, но и любую вещь, которую ему бросишь: палку, шапку, мячик... А иногда он притаскивал и такие вещи, о которых его вовсе никто не просил. Например, побежит в дом и принесет из передней калошу.

- Зачем ты ее принес - ведь сухо совсем! Неси, неси назад! - смеялись мы.

Джек скачет вокруг, сует в руки калошу и, видимо, вовсе не собирается нести ее на место. Приходилось относить самим.

Джек очень любил с нами ходить купаться. Бывало, только начнем собираться, а он уж тут как тут - прыгает, вертится, будто торопит нас.

Речка в том месте, где мы купаемся, была у берега мелкая. Мы с хохотом и визгом барахтались в воде, брызгались, гонялись друг за другом. И Джек тоже залезал в воду, носился вместе с нами; если же ему кидали в речку палку - бросался за нею, плыл, потом брал в зубы и возвращался на берег.

Часто в порыве веселья он хватал что-нибудь из нашей одежды и пускался бежать, мы же гонялись за ним по лугу, стараясь отнять кепку или рубашку. А один раз вот что случилось.

Купались мы на речке вместе с папой. Папа плавал очень хорошо. Он переплыл на другую сторону и стал звать к себе Джека. Пес в это время играл с нами. Но, как только он услыхал папин голос, сразу насторожился, бросился в воду, потом неожиданно вернулся, схватил в зубы папину одежду, и не успели мы опомниться, как он уже плыл на ту сторону. Следом за ним, раздуваясь, как большой белый пузырь, тащилась по воде рубашка, а брюки уже совсем намокли, скрылись под водой, и Джек едва их придерживал зубами за самый кончик. Мы просто замерли на месте, боясь, что он упустит одежду и она утонет. Однако Джек ничего не растерял и благополучно переплыл на другую сторону.

Пришлось папе плыть обратно, держа в руках одежду. Просохнуть она, конечно, не успела, и, когда мы вернулись домой, мама, увидев папу, так и ахнула:

- Что случилось? Почему ты в таком виде? Ты что, в речку упал?

Но, узнав, в чем дело, потом долго смеялась вместе с нами.

К Джеку мы очень привыкли, не расставались с ним целые дни и всё мечтали о том, когда же настанет август и папа с Джеком пойдет на охоту. Папа обещал, что и нас тоже возьмет с собой.

Каждое утро мы первым делом бежали к отрывному календарю, срывали старый листок и считали, сколько еще листков осталось до августа.

Наконец остался один, последний.

В этот день папа, как только вернулся с работы и пообедал, многозначительно взглянул на нас и сказал:

- Ну-с, кто желает идти со мной готовиться к завтрашней охоте?

Конечно, повторять приглашение не пришлось. Мы с Сережей

бросились со всех ног в кабинет и уселись возле письменного стола.

Папа достал из ящика все охотничьи припасы: порох, дробь, гильзы, пыжи - и начал набивать патроны.

Мы смотрели на эти приготовления затаив дыхание. Наконец патроны были набиты и аккуратно вставлены в широкий пояс с узенькими кармашками для каждого патрона. Такой пояс называется «патронташ».

Повесив патронташ на гвоздик, папа вынул из шкафа чехол и не торопясь достал оттуда самую интересную вещь - ружье. Оно было двуствольное, то есть с двумя стволами. В каждый ствол вставлялся патрон, так что из такого ружья можно выстрелить два раза: сначала из одного ствола, а если промахнешься, то, не перезаряжая, сейчас же и из другого. Ружье было очень красивое, с золотыми украшениями.

Мы осторожно потрогали его и даже попытались прицелиться, но оно оказалось слишком тяжелым.

Когда папа набивал патроны, Джек спокойно лежал в уголке на своем коврике. Но как только он увидел ружье - вскочил с места, начал скакать, прыгать около папы и всем своим видом показывал, что он сейчас же готов идти на охоту. Потом, не зная, как еще выразить свою радость, умчался в столовую, притащил с дивана подушку и так начал ее трясти, что только пух полетел во все стороны.

- Что такое у вас творится? - удивилась мама, входя в кабинет.

Она отняла у Джека подушку и унесла на место.

На следующий день было воскресенье. Мы встали пораньше, поскорее оделись и уже ни на шаг не отставали от папы. А он, как нарочно, одевался и завтракал очень медленно.

Наконец папа собрался. Он надел куртку, высокие сапоги, подпоясался патронташем и взял в руки ружье.

Джек, все время вертевшийся у него под ногами, пулей вылетел во двор и, радостно взвизгивая, начал носиться вокруг запряженной лошади. А потом со всего размаху вскочил на телегу и сел.

Папа и мы тоже взобрались на телегу и тронулись в путь.

- До свиданья, смотрите с пустыми руками не возвращайтесь! - смеясь, кричала нам вдогонку мама, стоя на крыльце.

Через десять минут мы уже выехали из нашего городка и покатили по гладкой проселочной дороге, через поле, через лесок - туда, где еще издали поблескивала речка и виднелась обсаженная ветлами мельница.

От этой мельницы вверх по берегу реки густо росли камыши и тянулось широкое болото. Там водились дикие утки, длинноносые болотные кулики - бекасы - и другая дичь.

Приехав на мельницу, папа остановил лошадь, и мы отправились на болото.

Пока мы шли по дороге к болоту, Джек держался рядом с папой и все поглядывал на него, будто спрашивая, не пора ли бежать вперед.

Наконец подошли к самому болоту. Тут папа остановился, подтянул повыше сапоги, зарядил ружье, закурил и тогда только скомандовал:

- Джек, вперед!

Пес, видимо, только этого и ждал. Он бросился со всех ног в болото, так что брызги во все стороны полетели. Отбежав шагов двадцать, Джек приостановился и начал бегать то вправо, то влево, к чему-то принюхиваясь.

Он искал дичь. Папа не спеша, громко шлепая по воде сапогами, шел за собакой. А мы шли сзади, следом за папой.

Вдруг Джек заволновался, забегал быстрее, а потом сразу как-то весь вытянулся и медленно-медленно стал подвигаться вперед. Так он сделал несколько шагов и остановился. Он стоял не двигаясь, как мертвый, весь вытянувшись в струну. Даже хвост вытянулся, и только кончик его от сильного напряжения мелко-мелко дрожал.

Папа быстро подошел к собаке, приподнял ружье и скомандовал:

- Вперед!

Джек переступил шаг и опять остановился.

- Вперед, вперед! - еще раз приказал папа.

Джек сделал еще шаг, другой... Вдруг впереди него в камышах что-то зашумело, захлопало, оттуда вылетела большая дикая утка. Папа вскинул ружье, выстрелил.

Утка как-то сразу подалась вперед, перевернулась в воздухе и тяжело шлепнулась в воду.

А Джек все стоял на месте, будто замер.

- Подай, подай ее сюда! - весело крикнул ему папа.

Тут Джек сразу ожил. Он бросился через болото прямо в речку и поплыл за уткой.

Вот она уже совсем рядом. Джек раскрыл рот, чтобы схватить ее. Вдруг всплеск воды - и утки нет! Джек удивленно оглянулся: куда же она делась?

- Нырнула! Раненая, значит! - с досадой воскликнул папа. - Забьется теперь в камыши, ее и не найдешь.

В это время утка вынырнула в нескольких шагах от Джека. Пес быстро поплыл к ней, но, как только он приблизился, утка вновь нырнула. Так повторялось несколько раз.

Мы стояли в болоте, у самого края воды, и ничем не могли помочь Джеку. Стрелять еще раз в утку папа боялся, чтобы не застрелить случайно и Джека. А тот никак не мог поймать на воде увертливую птицу. Зато он и не подпускал ее к густым зарослям камышей, а отжимал все дальше и дальше, на чистую воду.

Наконец утка вынырнула у самого носа Джека и сейчас же вновь скрылась под водой. В тот же миг Джек тоже исчез.

Через секунду он опять показался на поверхности, держа во рту пойманную утку, и поплыл к берегу. Мы бросились к нему, чтобы поскорее взять у него добычу. Но Джек сердито покосился на нас, даже заворчал и, обежав кругом, подал утку папе прямо в руки.

- Молодец, молодец! - похвалил папа, беря у него дичь. - Посмотрите, ребята, как он осторожно ее принес - ни одного перышка не помял!

Мы подбежали к папе и стали осматривать утку. Она была живая и даже почти не ранена. Дробь только слегка зацепила ей крыло, оттого она и не смогла дальше лететь.

- Папа, можно взять ее домой? Пусть у нас живет! - попросили мы.

- Ну что ж, берите. Только несите поосторожней, чтобы она у вас не вырвалась.

Мы пошли дальше. Джек лазил по болоту, искал дичь, а папа стрелял. Но нам уже это было не так интересно. Хотелось поскорее домой, чтобы устроить нашу пленницу.

Когда мы вернулись с охоты, то сейчас же принялись устраивать для нее помещение. Мы отгородили в сарае уголок, поставили туда таз с водой и посадили утку.

Первые дни она дичилась. Все сидела, забившись в угол, почти ничего не ела и не купалась. Но постепенно наша утка стала привыкать. Она уже не бежала и не пряталась, когда мы входили в сарай, а, наоборот, даже шла к нам навстречу и охотно ела моченый хлеб, который мы ей приносили.

Скоро утка стала совсем ручная. Она ходила по двору вместе с домашними утками, никого не боялась и не дичилась. Только одного Джека утка сразу невзлюбила, наверное, за то, что он гонялся за ней по болоту. Когда Джек случайно проходил мимо, утка растопыривала перья, злобно шипела и все старалась ущипнуть его за лапу или за хвост.

Но Джек не обращал на нее никакого внимания. После того как она поселилась в сарае и ходила по двору вместе с домашними утками, для Джека она перестала быть дичью и потеряла всякий интерес.

Вообще домашней птицей Джек совсем не интересовался. Зато на охоте искал дичь с большим увлечением. Он мог по целым дням без устали в жару и в дождь рыскать по полю, отыскивая перепелов, или поздней осенью, в холод лазить по болоту за утками и, казалось, никогда не уставал.

Джек был прекрасной охотничьей собакой. Он прожил у нас очень долго, до глубокой старости. Сперва с ним охотился отец, а потом мы с братом.

Когда Джек вовсе остарел и не мог разыскивать дичь, его сменила другая охотничья собака. К тому времени Джек уже плохо видел и слышал, а его когда-то коричневая морда стала совсем седой.

Большую часть дня он спал, лежа на солнышке на своей подстилке или возле печки.

Оживлялся Джек, только когда мы собирались на охоту: надевали сапоги, охотничьи куртки, брали ружья. Тут старый Джек приходил в волнение. Он начинал бестолково суетиться и бегать, тоже, вероятно, как в былое время, собираясь на охоту. Но его никто не брал.

- Дома, дома, старенький, оставайся! - ласково говорил ему папа и гладил его поседевшую голову.

Джек будто понимал, что ему говорят. Он взглядывал на папу своими умными, выцветшими от старости глазами, вздыхал и уныло плелся на свою подстилку к печке.

Мне было очень жаль старого пса, и я иногда все-таки ходил с ним на охоту, но уже не для своего, а для его удовольствия.

Джек давно потерял чутье и никакой дичи найти уже не мог. Но зато он делал отличные стойки на всяких птичек, а когда птичка взлетала, стремглав бросался за нею, стараясь поймать.

Он делал стойки не только на птичек, а даже на бабочек, на стрекоз, на лягушек - вообще на все живое, что ему попадалось на глаза. Конечно, на такую «охоту» ружья я не брал.

Мы бродили до тех пор, пока Джек не уставал, и тогда возвращались домой - правда, без дичи, но зато очень довольные проведенным днем.

Чир Чирыч

Журчат ручьи, настал апрель,

Кричат грачи, звенит капель.

Им вторит громко, во весь дух,

На кол забравшийся петух.

 

Кругом царит и шум и гам.

Все рады светлым вешним дням.

Вечером папа принес из сарая доску, распилил ее и сколотил домик. Вместо окон и дверей в одной из стенок выпилил круглую дырочку, а вместо крыльца внизу, у входа, палочку прибил.

- Готово, - сказал папа. - Ну-ка, теперь отгадай загадку: на колу дворец, во дворце певец - кто это?

- Скворец! - закричал я.

- Правильно. Вот мы для него квартиру и смастерили. Завтра утром скворечник в саду пристроим. Добро пожаловать, дорогие гости!

Проснулся я утром - в окно солнце светит, капель с крыши льет, и воробьи на весь двор расчирикались.

В саду везде еще был снег. Мы с папой еле пробрались к старой яблоне. Папа прибил скворечник к длинному шесту и прикрутил шест проволокой к стволу яблони. Скворечник оказался очень высоко - со всех сторон видно.

Прошло пять дней. В саду зачернели проталины, а кругом них разлились огромные лужи. В лужах, как в зеркале, отражаются небо, облака, а когда выглянет солнце - даже больно глядеть, так вода и сверкает.

Один раз зовет меня папа в сад:

- Погляди, какие гости к нам заявились.

Прибежал я, смотрю - на крыше скворечника сидит скворец и распевает. Потом другой скворец к нему подлетел и прямо в домик юркнул. Поселились в домике скворцы, только почему-то всё один скворец летает. По вечерам сядет на веточку и поет, а скворчихи и не видать.

Как-то раз стояли мы с папой под яблоней. Смотрим - скворец к домику подлетел, в клюве у него что-то белеется, наверное, какая-то большая, толстая личинка. Сел он на жердочку, вдруг видим - из домика высовывается головка скворчихи. Открыла она клюв, скворец сунул ей в рот личинку, а сам засвистел, затрещал и опять улетел.

- Видишь, - говорит папа, - как скворец о своей скворчихе заботится! Даже накормит ее, чтобы она с гнезда не улетала. Ведь она теперь яйца насиживает.

Скоро у скворцов вывелись птенцы. Тут уж оба - и отец и мать - начали детям корм носить. Ходят, бывало, по грядкам и высматривают добычу. Заметит скворец гусеницу, схватит ее и тащит детям. Так это здорово получалось! Скворчатам еда - и нам с папой помощь. За день, бывало, всех гусениц с огорода соберут.

Папа глядит да радуется:

- Хорошая у нас капуста будет! Червяк ее уже не тронет. Вон наши длинноносые сторожа как на грядках стараются!

Выросли скворчата, начали уже из домика наружу выглядывать. Целый день пищат - есть просят. Родители им только успевают корм приносить. А наступит вечер, усядутся старики на веточку возле домика, сидят и переговариваются, будто дела свои обсуждают.

Вот как-то под вечер сидели скворец со скворчихой на яблоне. Вдруг из-за веток - ястреб! Схватил скворца и потащил.

Мы с папой в саду были. Закричали, вдогонку бросились. Я во весь дух бегу, кричу:

- Брось, брось, брось!

Ястреб испугался, бросил добычу и улетел.

Подбежал я: лежит скворушка на земле, клюв открыт, дышит тяжело; наверно, ястреб его здорово помял.

Принес я его домой, настелил в клетку свежей травы и положил скворца. Наутро он немного оправился - не лежал, а сидел в уголке. Дал я ему гусениц, червей. Одного червяка он съел, а больше не стал.

Папа сказал:

- Ничего, поправится. Только уж он теперь в семье не работник - ему самому сил набираться нужно. Придется тебе помогать скворчихе детей растить. Ей одной такую семью не прокормить.

Взяли мы с папой фанерный ящичек, поставили его в саду на дорожку, недалеко от старой яблони, и каждый день я в него стал разных личинок и гусениц приносить. Скворчиха это живо приметила. Только, бывало, я принесу еду, отойду в сторону, а она уж тут как тут, подлетит, сядет на край ящика, схватит гусеницу - и прямо в скворечник. В один миг все детям перетаскает.

Скворец мой тоже поправляться начал. Аппетит у него после болезни отличный стал. Я прямо с ног сбился, не успеваю еду носить.

Наконец скворчата подросли и начали из гнезда вылетать, а потом и совсем улетели из сада. Тут уж я посвободнее вздохнул - один у меня только иждивенец остался.

Скворец скоро совсем поправился. Стал я его понемногу из клетки выпускать. Летает он по комнате, а как проголодается, спешит назад в клетку. Ручной, ничего не боится, на плечо сядет, на голову. Как только соберемся обедать, загремят тарелки, он прямо на стол летит, крошки со скатерти собирает. Видно, не на шутку, бедняжка, проголодался!

Очень любил он мясо. Подадут котлеты - скворец так и норовит со сковородки клюнуть. Мама, бывало, смеется, гонит его: «Обожжешься ведь!» А он на маму сердится: что, мол, не даешь! Перышки топорщит, кричит: «Чир-чиррр!» Мы его Чир Чирычем и прозвали.

Накрошат ему котлету на тарелку, остудят и дадут. Он в один миг все подберет.

Как-то дали мясца старому коту Иванычу. Только он уселся поесть, вдруг видим: скворец бочком-бочком - и к тарелке. Мы глядим, что дальше будет. Подбежал скворец, изловчился и прямо из-под носа Иваныча кусочек мяса выхватил. Тут даже добродушный Иваныч возмутился, замахнулся на обидчика лапой; а скворец не боится итак на него и наскакивает: «Чир-чиррр!» И вдруг тюк Иваныча клювом в нос! Фыркнул тот, затряс головой, а потом повернулся и пошел прочь от тарелки.

С тех пор коту от скворца житья не стало: только разляжется толстый Иваныч на солнышке погреться, скворец уж тут как тут, старается за хвост или за ухо клювом схватить. Мама его полотенцем прочь гонит:

- Ну что ты к Иванычу пристаешь?

А скворушка норовит маму за полотенце дернуть: «Чир-чирррр!» Потом прыг - и на голову ей сядет. Разбойник, да и только!

Зато с Джеком, папиной охотничьей собакой, скворушка очень подружился. Джек овсянку из миски ест - и скворец на краешек сядет, тоже поклевывает. Уляжется Джек у себя на коврике, скворец ему на спину взлетит, выбирает что-то из шерсти, да так осторожно - никогда больно не сделает. Джек даже глаза зажмурит - видно, приятно ему.

Как-то напились мы чаю. Мама налила в полоскательницу теплой воды, чашки помыть. Только отвернулась, откуда ни возьмись, скворец - и прямо в полоскательницу. Как начнет в ней плескаться! Весь стол водой залил.

Мама засмеялась:

- Ах ты, негодный!

А скворец уж на двери сидит, отряхивается, перышки чистит. До того осмелел - всюду лезет, все тащит, беда с ним, да и только!

Мама терпела-терпела и наконец не выдержала.

- Заприте, - говорит, - этого разбойника в клетку. Или выпустите его.

Очень не хотелось мне со скворушкой расставаться, да ничего не поделаешь - не запирать же его, на самом деле, в клетку!

Наутро открыл я окно и снял с него сетку. Скворец мигом из клетки выскочил, слетел на подоконник и не знает, куда же дальше лететь - в комнату или в сад. А тут солнце выглянуло. Отряхнулся скворец, расправил крылья и полетел на волю. Уселся в саду на дерево, начал перышки чистить, охорашиваться, довольный такой.

Весело мне на него смотреть, как он радуется, и грустно немножко - не будет у меня больше ручного скворца!

Посидел он на дереве, потом вспорхнул и полетел куда-то. А я совсем загрустил, весь день места себе найти не мог.

Наконец позвали меня обедать. Все сели за стол. Только застучали тарелками, вдруг слышим за окном: «Чир-чиррр!» Летит мой скворец прямо в окно - и на стол. Тут уж и мама не выдержала, говорит:

- Умница ты мой! Назад прилетел, соскучился.

А скворец будто понимает - лезет к ней, прямо из тарелки вареное мясо тащит. Наелся и на шкаф взлетел.

С этого дня Чир Чирыч получил полное право разгуливать всюду, где ему только заблагорассудится: хочет - по саду летает, хочет - по комнате. Но как только, бывало, завечереет, так уж он обязательно к себе в клетку спешит.

Наступила осень. Пожелтел сад, в полях убрали хлеб, а на лугах у речки, как огромные зеленые кочки, выросли стога сена. Скворцы собрались в стаи; целые дни летали по полям и лугам или сидели на стогах.

Скворушка мой тоже стал пропадать по целым дням, иногда и ночевать домой не возвращался. То ночь, то две, а потом и совсем не вернулся. Может, ястреб его поймал, а может, улетел с другими скворцами в теплые страны.

Пришла зима. Часто вспоминали мы о скворушке, особенно вечерами, когда топили печку и у огонька собирались все мои приятели: Джек, Иваныч и ручной заяц Ушан. Где-то теперь наш скворушка? Жив ли он?..

Наконец и зима кончилась. В саду появились огромные синие лужи. В полдень солнышко припекало совсем по-летнему, и тогда в столовой даже отворяли окно.

Как-то возился я у себя в комнате со своими удочками. Вдруг слышу за дверью: «Чир-чиррр!» Я даже вздрогнул: что такое? Выскочил в столовую и глазам не верю: сидит на подоконнике мой скворушка, так и заливается, так и поет.

- Скворушка! Скворушка! Откуда же ты прилетел?

Хотел я к нему подойти, а он - назад в окно и уселся в саду на яблоню. Отвык, значит, за зиму от нас.

Опять поселился мой скворец в своем старом скворечнике. И скворчиха с ним, только не знаю, старая или новая.

Часто бывало - прилетит скворушка к нам на подоконник, сядет и поет. Я ему еду поставлю, полоскательницу с водой - он все съест, воды напьется и выкупается в полоскательнице. А в комнату залетать так и не захотел. Наверное, ему скворчиха не разрешила.

На разливе

Весеннее половодье было в самом разгаре. Кругом разлилась река, затопила луга, болота и даже прибрежный лес.

Среди этого моря воды, будто острова, темнели холмы, поросшие кустами и низкорослым корявым дубняком.

Ярко светило солнце. Над водою кружились чайки, изредка проносились утки. Вытянув длинные шеи и быстро махая крыльями, они летели к берегам в тихие, спокойные заводи.

Ни одна из них не подлетала на выстрел, и я только напрасно держал наготове ружье.

Мой приятель Иван Кузьмич, старый охотник, сидел на корме и, ловко подгребая одним веслом, направлял лодку к небольшому островку. Там мы хотели устроить шалаши и на заре покараулить селезней.

Вода прибывала. Это можно было заметить по усилившемуся течению и по тому, что мимо нас по разливу все чаще и чаще проплывали сучки, ветки и охапки сухого прошлогоднего сена.

- Погляди, что с птицей-то делается, - указал мне Иван Кузьмич.

Тут я только заметил, что количество птиц над разливом значительно увеличилось. Помимо чаек, над водой и в особенности около мелких островков, исчезавших прямо на наших глазах, летали и кружили вороны, коршуны, сарычи.

Поминутно то одна, то другая птица камнем бросалась в воду и взлетала, держа пойманную добычу.

- Ну, теперь мышам карачун пришел, - пояснил мой приятель. - Вода прибывает, куда деваться? Приходится плыть, а на открытой воде не больно схоронишься. Ишь как хватают! Теперь птице раздолье. - Неожиданно Иван Кузьмич резко повернул лодку в сторону. - Постой, постой, куда ты, дурень? Утонешь ведь! - И с этими словами он быстро опустил руку за борт, поддел кого-то ладонью и посадил в лодку.

Ну и пассажир! На дне лодки, фыркая и отряхиваясь от воды, сидел ежик.

Иван Кузьмич тронул его кончиком сапога. Еж сейчас же сердито запыхтел и свернулся в клубок.

- Вот тебе и раз! - засмеялся товарищ. - Я же его, можно сказать, от погибели спас, а он со мной знаться не хочет. Ну, пыхти, пыхти, если ты такой сердитый. - И Иван Кузьмич, не обращая больше внимания на ежа, снова направил нашу лодку к намеченному заранее острову.

Мы проплывали мимо полузатопленного дерева. Взглянув на его нижние ветви, почти касавшиеся воды, я сразу даже не понял, что такое на них - не то серые прошлогодние листья, не то какие-то комочки грязи. Да вовсе нет - это всё мыши-полевки и водяные крысы взобрались на сучья, спасаясь от полой воды. В густых сучьях их не могли заметить и пернатые хищники.

- У-у, поганцы! - сурово проворчал Иван Кузьмич. - Брысь отсюда! - И он сильно стукнул веслом по дереву.

Что тут только поднялось! Вода под деревом будто закипела от бросившихся в нее сотен зверьков.

Мы быстро отплыли в сторону, а возле затонувшего дерева уже кружились вороны и другие птицы, выхватывая из воды добычу.

- Как скоро заметили, - усмехнулся Иван Кузьмич. - Ну и глазищи! Вот бы нам с тобой! Ни одна бы дичь тогда не ушла.

- А это кто же плывет? - спросил я, указывая на движущуюся в воде темную головку зверька.

Мы догнали бойкого пловца. Заяц! Вот так история! Я и раньше знал, что этот зверек в случае крайней нужды может плавать, но никогда не думал, что он плавает так хорошо.

И все-таки вряд ли ему удалось бы благополучно добраться до берега. Плыть предстояло еще далеко, а главное, крылатые хищники разве дали бы ему добраться?

Заметив приближение лодки, заяц попытался от нас удрать, но быстрее плыть он уже не мог. Зверек начал шлепать по воде лапами, поднимая брызги.

Мы тут же его настигли. Я схватил косого за уши и тоже втащил в лодку.

- Ну, дед Мазай, а куда сажать будешь? - весело крикнул мой спутник.

Действительно, сажать зайца было некуда, а отпускать нельзя - он сейчас же опять прыгнет в воду.

- Ба! А сетка на что?

- Это верно.

Я опять поднял зверька за уши. Иван Кузьмич подставил сетку для дичи, и в один миг живой заяц сделался охотничьим трофеем.

- Вот теперь надень сетку через плечо и будешь не дед Мазай, а барон Мюнхаузен, - рассмеялся товарищ. - Скажешь, что у тебя зайцы сами живьем в сетку прыгают.

- Ладно, ладно, нечего смеяться, - ответил я. - У нас еще твоя сетка есть. Посмотрим, какого зверя ты в нее посадишь.

Мы поплыли дальше, внимательно осматривая тихую гладь воды и желая поскорее заметить еще кого-нибудь из тех, кому понадобилась бы наша помощь.

- Эй, кумушка, куда же ты забралась? - воскликнул мой приятель и повернул лодку в сторону.

Впереди из воды торчало толстое спиленное дерево, и на его верхнем конце над водой копошилось что-то ярко-рыжее. Да ведь это лиса! Вот куда ее загнала вода!

Заметив нас, лисица засуетилась и, не подпустив лодку шагов на сто, бросилась в воду и поплыла.

- Тебя не догонишь! - покачал головой Иван Кузьмич. - Ну что ж, плыви, если в компанию к нам не хочешь.

Мы поплавали еще по разливу, но сетка приятеля так и осталась пустой, больше «добычи» нам не попалось.

Наконец мы подплыли к намеченному островку, вытащили на берег лодку и покрепче привязали к дереву. Вода все прибывала, лодку могло унести.

Остров, на который мы высадились, был низкий, его быстро заливало водой.

- На другой надо ехать, какой повыше, - решил Иван Кузьмич.

- А давай-ка пройдемся по этому, - предложил я, - посмотрим, кто здесь спасается.

Мы пошли в глубь острова.

- Держи, держи! - неожиданно крикнул приятель.

Из-под самых ног у него выскочил заяц и огромными прыжками пустился наутек.

Пройдя немного, мы выпугнули из кустов еще двух зайцев.

- Жаль косых, - сказал Иван Кузьмич. - Зальет островок - и капут им. Куда поплывешь?

- А нельзя ли их как-нибудь поймать и на берег переправить? - спросил я.

- Да разве их голыми руками поймаешь? - ответил приятель. - Если бы сеть была, тогда другое дело.

Мы вошли в небольшой дубовый лесок.

- Кто же там ходит? Кажется, лошадь. Но зачем она сюда попала?

Мы подошли поближе.

- Это же лось, - тихо сказал Иван Кузьмич. - Чудно! Чего ж он тут околачивается? Давно бы уплыл. Ведь ему переплыть такой разлив - раз плюнуть.

Но лось, даже заметив нас, видимо, не собирался покидать остров. Он только беспокойно забегал между деревьями, прижимая уши и сердито топая ногами.

«Почему он не убегает?» Мы подошли еще ближе. Тогда лось отбежал на самый мыс и остановился там у воды, тревожно поглядывая в нашу сторону.

- Э-э, глянь-ка сюда! - окликнул меня приятель, указывая под дубовый куст.

Я подошел.

Под кустом, среди прошлогодней листвы, лежал лосенок. Он лежал неподвижно, прижавшись к земле и совершенно сливаясь с окружающей серовато-желтой листвой.

Издали малыша можно было принять скорее за холмик земли, чем за живое существо.

- Вот, значит, в чем дело, - сказал Иван Кузьмич. - Он тут на островке и родился, а это матка его, лосиха, - кивнул он в сторону мыса, где все так же взволнованно перебегал с места на место огромный, похожий на бурую лошадь дикий зверь.

- Ах ты, малышка! - добродушно засмеялся Иван Кузьмич, глядя на затаившегося лосенка. - Лежит, не шелохнется, а у самого небось душа в пятки ушла. Да и как не уйти, когда два таких страшилища заявились! Стоят над тобой и не уходят. А ты, дружок, нас не бойся, мы тебе зла не сделаем, наоборот - от беды спасем. - Иван Кузьмич поглядел на меня и сказал: - Надо его на берег переправить, а то как вода придет, так ему здесь и крышка.

- А как же лосиха? Где же она его там, на берегу, искать будет?

- Найдет, об этом не беспокойся. - Иван Кузьмич снял с себя ватную куртку и, осторожно нагнувшись, сразу накрыл ею лосенка. - Вот и попался!

Лосенок мигом очнулся от своего оцепенения; он забился, стараясь вырваться, и жалобно запищал.

И в тот же миг в стороне послышался треск сучьев, какой-то глухой храп.

Я оглянулся и невольно схватился за ружье: бешено всхрапывая, угрожающе топая ногами, к нам бежала лосиха.

Страшен вид разъяренного зверя, когда он защищает своего детеныша. Шерсть на загривке у лосихи поднялась дыбом, уши приложены, ноздри яростно раздулись, из полуоткрытого рта вырывался не то сдавленный стон, не то какое-то мычание.

Не замечая ничего кругом, она наткнулась на молодую березку. Удар ноги - и деревце, будто срубленное, полетело в сторону.

- Пальни, вверх пальни! - крикнул мне товарищ, пятясь за дерево, но не выпуская из рук лосенка.

Я вскинул ружье и выстрелил.

Лосиха шарахнулась в сторону, отскочила на несколько шагов и остановилась.

- Дуреха, мы ж твоего дитенка спасаем, а ты на нас! - укоризненно проговорил Иван Кузьмич.

Мы направились к берегу, и лосиха, громко, отрывисто охая, побежала за нами лесом. Она поминутно останавливалась и тревожно глядела на нас. Страх за детеныша на время победил у нее даже страх перед человеком.

Мы отвязали лодку и поплыли. Товарищ снова взялся за весла, а мне передал лосенка.

Малыш, угревшись в теплой куртке, совсем успокоился. Он больше не вырывался и не кричал, а только пугливо озирался по сторонам своими большими темными глазами. Казалось, он искал свою мать.

- Назад обернись, гляди, - сказал мне Иван Кузьмич.

Я оглянулся. Позади лодки, немного в стороне, из воды высовывалась горбоносая морда плывущей лосихи.

- Видал? Вот что значит мать-то.

Вдали показался берег. Все ближе и ближе. Вот уже лодка чиркнула о дно мелководья и остановилась.

Мы вынесли лосенка на берег, опустили на землю и отошли к кустам. Но малыш, видимо, настолько растерялся, что даже не побежал прочь. Он встал на свои еще не крепкие ножки, огляделся и вдруг побрел прямо к нам.

- Ну, вот те и на! - развел руками Иван Кузьмич. - Иди-ка ты лучше к матери, вон она уже на берег выскочила.

Выбежав на сухое место, лосиха издала негромкий, очевидно призывный, звук. Лосенок мигом обернулся, насторожил уши и нетвердыми шажками побежал на зов.

- Беги, беги. Тут-то, брат, попривольнее будет, - ласково проговорил ему вслед Иван Кузьмич.

Мы сели в лодку и поплыли к острову городить шалаши.

Неожиданное знакомство

Весенняя безлунная ночь.

Я выхожу из лесного кордона и сразу же погружаюсь в непроглядную тьму. Но дорога мне хорошо знакома. Я уверенно спускаюсь в низину, перехожу дощатый мостик через ручей, выбираюсь на пригорок и иду дальше по лесной дороге. Иду, руководствуясь вовсе не зрением, а догадываясь об окружающей меня местности по различным звукам и запахам.

Вот в стороне от дороги слышится вкрадчивое, еще не громкое урчание лягушек. Значит, я прохожу мимо заболоченной низины. А дальше пойдет сосновая грива. Как славно запахло смолой! Под ногами чувствуется не грязь, а сухая земля - песок. За сосняком начинается березовое мелколесье. Легкий ветерок доносит горьковатый и очень приятный запах набухающих, готовых раскрыться почек.

О том, что кругом мелколесье, я догадываюсь еще по легкому шуму при каждом порыве ветра. Так тихо, едва слышно могут шуметь только очень молодые верхушки деревьев.

Мелколесье кончается.

Я - на большой поляне. Теперь мне надо найти здесь мой шалаш. Его я смастерил еще накануне днем, сделал из таких же тоненьких, срубленных мною березок. А все щели между ветками аккуратно заткнул клоками старого сена. Оно валялось тут же, подле кустов.

Наконец я ощупью нахожу шалаш и забираюсь внутрь. Вход я тщательно заделываю ветками и клоками сена.

Вот теперь хорошо. Теперь я могу спокойно сидеть в своей засаде и ждать рассвета.

На утренней зорьке сюда, на поляну, обязательно прилетят черные лесные петухи - тетерева. На это место они собираются каждую весну, чтобы попрыгать, погоняться друг за другом, помериться силами и громкой, задорной песней возвестить на весь лес о начале весны.

В моей засаде они меня не заметят, и, когда хорошо рассветет, я сумею застрелить одного, а может, и парочку краснобровых лесных красавцев.

А пока до рассвета можно и подремать немного. Но дремать не приходится: ночью лес полон самых различных звуков. То филин заухал, то, свистя крыльями, пронеслась стая уток, а вот тоненьким голоском не то заржал, не то заверещал заяц. Только ранней весной и можно услышать голос этого робкого, молчаливого зверька.

Ночью весенний лес не замолкает ни на минуту. Ухо невольно ловит все эти странные, полные таинственной прелести звуки. Слушаешь их и стараешься угадать, кому из лесных крылатых или четвероногих обитателей они принадлежат.

Но, чу, где-то высоко в небе послышался негромкий, протяжный звук, будто там, в вышине, заблеял барашек. Это взлетел над болотистой низиной и затоковал бекас. Значит, скоро рассвет. Нужно устроиться поудобнее, положить рядом ружье и сумку с патронами, чтобы все было под руками.

Только я закончил необходимые приготовления, и вдруг возле самого шалаша как зашипит кто-то: «Чуффшшш...» Помолчал немного и снова: «Чуфшшш...» Вот он, желанный гость, - старый тетерев-токовик первым пришел пешком на поляну и первым еще до света подал голос тетеревиному сборищу, или току, как его называют охотники.

В ответ на призыв старого токови- ка из разных концов леса донеслось громкое чуфыканье. Тетерева начали слетаться на место тока.

Тяжелые, крупные птицы садились вокруг моего шалаша. Я слышал их, но ничего не мог разглядеть в серой предутренней мути. Задорное чуфыканье раздавалось с разных сторон. С громким хлопаньем крыльев тетерева подскакивали и перелетали с места на место. Потом они замирали и заводили звонкую, воркующую трель: «Уру-ру-ру-ру... уру-ру-ру-ру...» Казалось, что вокруг меня переливаются и журчат невидимые весенние ручейки. Затем снова раздавалось чуфыканье, хлопанье крыльев и поднималась какая-то возня: раззадорившиеся петухи начинали веселую потасовку.

С каждой минутой становилось светлее. Теперь вся поляна казалась наполненной туманной серой мутью, и среди нее, то появляясь, то исчезая вновь, бегали, прыгали и перелетали с места на место какие-то темные силуэты.

Хорошо я их еще рассмотреть не мог, но твердо знал по прошлому опыту, что это тетерева.

Еще посветлело. Я уже ясно начал различать отдельных петухов. Они распускали лирой свои черные, на белой подкладке хвосты и, припав к земле, долго монотонно ворковали.

А вон в стороне, у куста, с громким чуфыканьем сходятся два лесных драчуна. Подступают друг к другу все ближе, ближе, сейчас сцепятся.

Я направил на них ружье, чтобы одним выстрелом взять сразу пару тетеревов. Но тут что-то случилось. Все тетерева разом сорвались с поляны и исчезли в лесу. Кто же спугнул их? Неужели еще какой-нибудь охотник подкрадывается к токовищу?

Легкий треск сучьев заставил меня обернуться и поглядеть в сторону.

Из кустов на поляну выбирается кто-то на четвереньках. Охотник? Да нет, это вовсе не человек, а какой-то зверь. Медведь! Вот он совсем вылез из-за веток, а следом за ним выскочили два медвежонка.

В первую минуту мне сделалось как-то не по себе. Ружье заряжено дробью на птицу, и ни одного пулевого патрона.

Но тут же я устыдился сам себя: «Какой же ты после этого натуралист, если испугался зверя в лесу, да еще какого зверя - самого трусливого! Ведь только свистни - его уж и след простыл».

Так, подбадривая себя и держа на всякий случай ружье наготове, я следил из своей засады за косолапой семейкой.

Между тем мамаша с детьми вышли на полянку и занялись своими делами. Медведица начала разламывать лапами старые, трухлявые пни, засовывала морду в труху и, очевидно, выбирала оттуда разных жуков и личинок, а медвежата бегали возле матери, гонялись друг за другом и боролись, как толстые, неповоротливые щенки.

Потом один из них подбежал к матери и стал тоже тыкаться мордой в труху. Тем временем другой медвежонок отправился бродить по полянке.

Вдруг он остановился как вкопанный: очевидно, что-то заметил на земле.

Мне было очень интересно узнать, что именно увидел малыш, но я ничего не мог разглядеть.

Вот мишка приподнимается на дыбки и вперевалочку делает шаг, другой к заинтересовавшему его предмету. Потом снова опускается на четвереньки и осторожно, с опаской тянет лапу вперед. Тронул что-то и скорее отдернул лапу прочь.

Стараясь не хрустеть сучками, я привстал, взял лежавший рядом бинокль и поглядел в него.

Ну и потеха! Перед медвежонком на земле сидит большая лягушка. Она, видно, только недавно очнулась от зимней спячки - сидит вялая, полусонная. Медвежонок тянет к ней лапу. Лягушка делает в сторону небольшой скачок. Мишка принимает это за игру. Он тоже неуклюже подскакивает вслед за лягушкой. Так они добираются до ближайшей лужи. Лягушка прыгает в воду, медвежонок сует туда лапу, отдергивает, трясет ею и с удивлением смотрит, куда же девался его новый приятель.

Постояв в недоумении возле лужи, медвежонок нехотя отходит и бредет дальше, прямо к моему шалашу. Он уже всего в каких-нибудь пятнадцати - двадцати шагах.

Я не могу оторвать глаз - до чего он хорош! Такой с виду мягонький, толстый, неповоротливый... Хочется взять его и потискать, побороться с ним, как с кутенком. Даже не верится, что это вовсе не дворовый щенок, а лесной дикий зверь.

Он подходит ко мне еще ближе. Это уже не совсем хорошо: ну-ка, заметит меня, испугается и закричит. Тут мамаша может броситься на защиту.

Конечно, по теории, медведя легко отпугнуть, но ведь одно дело - теория, а другое - опыт «на собственной шкуре».

Я пробую пугнуть непрошеного гостя - еле слышно щелкаю пальцем по биноклю.

Медвежонок мигом услышал. Вот какой слух!

Он поднимается на дыбки и пытается заглянуть в шалаш. Наверное, он уже заметил меня, только не может понять, кто это сидит за ветвями.

Любопытство его разбирает. Он наклоняет головку то в одну, то в другую сторону. Какая плутоватая у него мордочка! Ни дать ни взять, озорной мальчишка! Кажется, сейчас скажет: «Дяденька, ты что тут делаешь?»

Постояв немного, медвежонок неуверенно делает шаг, другой в мою сторону.

Нет, это уж слишком. Так, пожалуй, он и в шалаш ко мне заберется. Пора кончать игру.

- Кши ты! - И я захлопал в ладоши.

Эффект получился полный. Медвежонок рявкнул, чуть не перекувыркнулся через голову и со всех ног кинулся к матери.

В один миг вся семейка исчезла в кустах.

Я тоже выбрался из шалаша. Вот и конец охоты. Значит, придется домой возвращаться без дичи, пустым.

Ну и что же? Неужели такое знакомство в лесу не стоит убитого тетерева?

Конечно, стоит.

Старый блиндаж

Пошел я как-то весною в лес. В эту пору побывать в нем особенно интересно: у птиц и зверей появляются на свет детеныши.

Хорошо, например, разыскать где-нибудь в чаще ветвей гнездо дикой птицы и понаблюдать за тем, как заботливая мать кормит своих птенцов. Еще интереснее последить за лесными четвероногими малышами - зайчатами или лисятами. Но зато и отыскать их совсем не легко.

Все утро бродил я по лесу. Где только не побывал: и в ельнике, и в молодом березнячке. Измучился. «Ну, - думаю, - теперь отдохну немного, а потом - домой».

Вышел я на полянку. Вот где благодать-то!

Вся поляна в цветах. Каких-каких только нет: красные, желтые, голубые... Словно разноцветные бабочки расселись и греются в ярких лучах весеннего солнца.

Люблю я лесные цветы - не рвать, а лечь среди них и рассматривать каждый цветок. Ведь у любого из них особый вид и как будто даже особый характер.

Вот большие глазастые ромашки - «любишь - не любишь». Они весело растопырили белые лепестки, точно глядят вам прямо в лицо. А розовый клевер совсем иной: он так и прячет в густой траве свою круглую стриженую головку. И тут же склонились, будто о чем-то задумались, большие лиловые колокольчики.

Помню, в детстве няня мне говорила о них: «Как поспеет трава в лесу, наступит время ее косить, тут лесной колокольчик и зазвенит и подаст свой голосок: берите, мол, косы, идите скорее в леса, в луга, запасайте на зиму душистое, свежее сено». Вспомнились мне эти нянины сказки, и захотелось, как в детстве, спрятаться в траву, затаиться в ней, чтобы слушать звенящую тишину летнего полдня.

Я пошел через поляну - укрыться в тени под старыми березами - и неожиданно на самом краю, среди кустов, увидел что-то темное, похожее на вход в пещеру. Сверху его покрывали толстые, обросшие мохом бревна. Многие из них уже сгнили и провалились внутрь.

«Да это же старый блиндаж!» Я подошел поближе и заглянул внутрь. Оттуда тянуло сыростью, запахом плесени.

Невольно вспомнились страшные годы войны, когда людям приходилось рыть эти мрачные земляные убежища.

Я отошел в тень под березы, улегся в траву и еще раз взглянул на разрушенный старый блиндаж.

Вдруг мне почудилось, что внутри его кто-то зашевелился. Я вздрогнул: «Кто это?»

Из-под обломков бревен показалась полосатая мордочка барсука.

Зверек долго осматривался по сторонам, принюхивался. Но легкий ветерок дул от него ко мне, и потому чуткий зверь не обнаружил моего присутствия.

Убедившись наконец, что поблизости нет никакой опасности, барсук вылез из-под бревна и суетливо забегал по полянке, словно отыскивая что-то. Потом он вновь исчез в блиндаже.

«Странно! - подумал я. - Барсук - ночной зверек. Ночью он бродит по лесу, а днем спит в норе. Зачем же теперь он вылезал из своего убежища?»

И, будто отвечая на мой вопрос, из блиндажа опять показался тот же зверек. В зубах он что-то тащил.

Я пригляделся, стараясь рассмотреть его ношу. Да ведь это молодой барсучонок!

Вытащив детеныша из-под бревна, барсук положил малыша у входа, а сам торопливо вернулся в блиндаж и сейчас же вновь выбежал оттуда со вторым барсучонком. Так он вынес на солнышко четырех барсучат. Они были маленькие и очень толстые, как здоровые кутята.

Я крайне удивился, глядя на такой поздний выводок: обычно барсучата родятся ранней весной.

Молодые барсучки, неуклюже переваливаясь, бродили на своих коротеньких ножках по полянке. А старый барсук (очевидно, их мать) зорко наблюдал за детворой. Стоило только какому-нибудь из малышей отойти немного подальше от других, как барсучиха подбегала к нему, осторожно брала зубами за шкурку и тащила назад.

Погуляв на солнышке, барсучата один за другим подобрались к матери и начали толкать ее своими черными носиками под живот. Тогда старая барсучиха разлеглась на боку, а барсучки, как поросята, улеглись возле и стали сосать молоко.

Мне было не очень удобно наблюдать зверьков из густой травы. Я приподнялся, нечаянно хрустнул сучком и этим испортил все дело.

Барсучиха вскочила, и не успел я опомниться, как она мордой и передними лапами в один миг затолкала всех четырех детенышей обратно под бревна. Сунула и следом исчезла там же сама.

И поляна вновь опустела, будто на ней никого и не было. Только большая нарядная бабочка махаон не торопясь перелетала с цветка на цветок.

Я выбрался из-под берез, размял затекшие ноги и еще раз взглянул на старый блиндаж. Но теперь он мне уже не казался угрюмым и мрачным.

Да теперь это вовсе и не блиндаж, а просто барсучья нора, где спокойно живет семейство лесных зверей.

И глазастые ромашки тоже забрались на самый верх, на сгнившие бревна, и глядят на меня, как глядели когда-то в детстве; и лиловые колокольчики столпились у самого входа, качают головками, будто тихонько звенят о том, что уже наступает пора выходить на луг, косить густую, пахучую траву, а вечером зажигать костры, смеяться и петь веселые песни.

Я огляделся кругом, и на душе у меня стало так хорошо, так радостно! В каждом цветке, расцветшем на сгнивших бревнах, в каждой зеленой ветке чувствовалось столько свежести и молодой, здоровой силы... Они тянулись к солнцу, они хотели жить и всем своим видом твердили о торжестве жизни, которая сможет выдержать самые тяжелые испытания, выдержать и победить.

Похожие статьи:

Чехов «Белолобый»

Гайдар «Горячий камень»

Рассказы о животных Толстого Льва Николаевича, 3 класс

Платонов «Неизвестный цветок»

Куприн «Слон»

Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!